Наш Зарайск, город Зарайск, первый Зарайский блог

Талантливый живописец и поэт Павел Радимов родился в селе Ходяйново Зарайского уезда, в семье священнослужителя. С раннего детства он увлекался рисованием, но следуя семейной традиции его в девятилетнем возрасте отправили в Зарайск для учебы в духовном училище. По окончании его Радимов поступил в Рязанскую духовную семинарию.

Но любовь к живописи пересилила настойчивое требование отца продолжить духовное образование, и Павел оставил семинарию, чтобы стать художником. Он уехал в Казань, где, окончив курс обучения на историко-филологическом факультете Казанского университета, становится преподавателем истории искусства и литературы Казанской художественной школы. Это было время большого творческого подъема и становления его самобытного таланта.

В 1911 году впервые работы Радимова экспонировались перед широкой публикой: его четыре картины  были представлены на 39-й выставке художников-передвижников (хотя официально он еще не был принят в члены Товарищества передвижных художественных выставок). А через год вышел в свет первый сборник стихов молодого поэта. С тех пор живопись и поэзия в творчестве Радимова успешно дополняли друг друга. Высокую оценку его дарований давали Валерий Брюсов, Сергей Есенин, Максим Горький.

В 1915 году по рекомендации И. Репина и В. Поленова Радимова принимают в члены Товарищества художников-передвижников. Это общество, созданное в 1871 году, на протяжении нескольких десятилетий объединяло в своих рядах художников разного возраста и характеров, творческих пристрастий и жанров; но всех этих мастеров сплотила любовь к русскому искусству и русскому народу.

После октябрьских событий 1917 года Радимов становится председателем Товарищества передвижных выставок, а несколько позже первым возглавил Ассоциацию художников революционной России (АХРР). В 1920-30-х годах мастер побывал во многих уголках страны: на Владимирской земле и Поволжье, в Татарии и Средней Азии. И отовсюду привозит серии набросков, этюдов, пейзажей. Но большая часть жизненного и творческого пути П.А. Радимова прошла в Москве и подмосковном Абрамцеве.

Известный советский поэт и критик Л. Озеров так написал о творчестве нашего земляка: «У Павла Радимова запечатлены многие места Подмосковья и средней полосы России, места, по которым он скитался с этюдником и записной книжкой. Он пристально вглядывался в эти пыльные улочки городов, краснокирпичные стены, монастырские окна, купола церквей, поля, овражки, омуты, тропинки, леса, подлески… Его осинки и березки — это не декоративные подмалевки к его лирическим излияниям о любви к родной земле. Это изо дня в день растущее, зацветающее и отцветающее — его абрамцевское, загорское, зарайское окружение, его истинные труды и дни, его любовь и дружба».

Из-под кисти Радимова вышло более пяти тысяч больших ималых картин, основная часть которых — пейзажи. Полотна Радимова можно встретить почти во всех музеях страны, они экспонировались на многих зарубежных выставках — в Венеции, Лондоне, Берлине, Мюнхене, Кельне, Нью-Йорке.

О характере поэтического дарования говорят его сборники: «Край родной», «Картины Подмосковья», «Столбовая дорога», «Ливень», «Перелески», «Стихи пешехода». Во вступительной статье к последнему сборнику поэта Владимир Солоухин восклицает: «Да, существует чувство родины, и как две составные части его: чувство родной природы и чувство народа!.. Географически Павел Радимов — певец Подмосковья. Пешком исходил он все подмосковные поля и луга, пробираясь то в Радонеж, то в Зарайск, то в Звенигород, то в Загорск. Глазами самой доброты он смотрел на все вокруг себя, принимал в душу, запечатлевал и дарил людям».

Город своего детства — Зарайск — Радимов воспел во многих своих стихах и запечатлел на живописных полотнах.

После смерти П.А. Радимова его вдова — Матрена Филипповна — передала в дар Зарайскому краеведческому музею полтора десятка полотен живописца. На них — зарайский кремль и храмы нашего города,  пейзажи и деревенские этюды.

«Утро живописца»

Так называется автобиографическая повесть Павла Радимова, где мастер рассказал о начале своего жизненного и творческого пути. С нежностью и теплотой Павел Александрович вспоминал свое детство, своих предков и, конечно,  Зарайск, который навсегда остался ему «дорог и люб».

Сегодня мы знакомим читателей с отрывками из повести, вошедшей в сборник Павла Радимова «О близком и далеком» (1973 г).

Жизнь замечательных людей отмечается в летописях истории, я не принадлежу к ним, поэтому мое рождение было записано всего-навсего деревенским любителем-летописцем, богомольным ходяйновским барином Дмитрием Аполлоновичем Змиевым. Его сын подарил за ненадобностью моему деду Никанору, дьячку ходяйновской церкви, древнюю церковнославянскую книгу. На ее страницах рукой любителя летописца делались пометки и велась деревенская летопись, начиная с 1863 года.

Есть в этой книге и запись, относящаяся ко мне лично: «Август 28.1887 г. В 8 час. 15 м. веч. Родился у диакона Ал. Никанор. Радимова сын Павел». У деда Никанора была изба на десять аршин, большая печка, стол и лавки и под темными иконами на полке три книги: Библия, Минея и Псалтырь. Моя биография была богата семейными преданиями. Бабушка Александра Петровна Русова рассказывала мне об отце Захарии, моем прадеде, заштатном священнике, жившем в летнее время на дворе в омшанике и писавшем бабам за яйца маленькие иконки. Поп Захарий был сердоболен и мягкосердечен. Однажды, когда наседка покинула гнездо раньше времени, он взял недосиженные два яйца, привязал в тряпке подмышки и через неделю выходил двух пушистых цыплят. Его наследию приписывала бабушка мои живописные дарования. Деды мои, отец и дядя пахали землю, косили и молотили, в юности любили борьбу и бились на кулачках.

Легко мне жилось в избе деда Никанора, а жизненные поучения старика окрыляли мои силы и развивали упорство в моем стремлении к живописи. От деда Никанора я понял, что прежде надо полюбить жизнь, набраться бодрости и смелости в полной мере, тогда приблизится цель, какую ты себе наметил. Цель же у меня была такая: самому научиться живописному искусству.

Не раз приводил Никанор слово «дерзай». Я дерзнул сделаться живописцем, одновременно я сделался и поэтом. Дед Никанор благословил меня на оба эти искусства. И уже в 1913 году Валерий Брюсов, которому я послал свою картину и стихи, писал ко мне: «Ваша картина мне очень нравится (особенно по своим тонам) и давно висит в моей гостиной, так что я каждый день вновь вижу ее. По-прежнему верую, что Ваше истинное призвание — живопись, хотя и в Ваших стихах, как Вы знаете, мне многое нравится…»

Как же я начал заниматься живописью? Мы жили тогда в селе Вослебы Скопинского уезда, где тогда служил мой отец. Мы, ребята, собирали цветные обрезки стекол у вновь отстроенного алтаря. Часто ходили в пустую церковь, где стояли леса, и живописцы по белому грунту чертили первые контуры апостолов. Да, я помню ту дрожь, тот краткий миг бурного содрогания, который решил мой жизненный путь. Я почувствовал силу живописи…

… Зарайск! Туда возил меня зимней дорогой буланый мерин за двадцать пять верст, закутанного в тулуп, спеленутого желтым башлыком или красным отцовским двухсаженным шерстяным шарфом.

Летом на широкой телеге на жесткой дерюге, накрывавшей мешки ржи, въезжал я на постоялый двор к купцу-молокану Молчанову, где пил чай с изюменным ситным. Потом с мешком и сундучком, где лежало белье, шерстяные чулки и материны пышки, отец провожал меня в кремль, в каменное двухэтажное здание училища, там я должен был жить восемь месяцев в году и получать знания. Когда я проходил мимо суровой башни-колокольни, откуда, по преданию, во время Батыя бросилась с сыном жена зарайского князя Федора княгиня Евпраксия и «заразилась» — убилась насмерть, мое сердце сжималось болью и тоской по Серкинскому лесу, по речке Серенке, по лугам-завалам. После с училищного двора мы лазили через узкие проходы в пустые мшистые башни, где на камнях росли деревья, смотрели через бойницы на реку Осетр и казались сами себе пленниками, осажденными польским воеводой Лисовским. Бои давнего времени мы воспроизводили в большую перемену между уроками: один класс стоял на кургане, на куче песка, другой шел в лобовую атаку. Отец на краски, кисти и полотна давал мне пять рублей в год. Бабушка жалела, что я занимаюсь этим недоходным делом. Чтобы избежать трудностей, я перешел на маленькие этюды размера открытки. Солнечный день, когда золото прыскало в лесной и садовой чаще, приводил меня в раздражение необычайное. Если со мной не оказывалось красок, я был несчастнейшим человеком в мире. Ночью, увлеченный светом, я ложился животом на траву посреди села и пытался акварелью передать тени от изб и отлитых серебром месяца веток. В миру я был как скряга, которого пустили в золотые россыпи и бриллиантовые копи. Я хотел удержать на клочках холста изумруд вселенной, в поисках пейзажа я исходил версты по округе, мне казалось, что вот за тем бугром, где такая синяя даль, открывается вид еще великолепней, еще замечательней. Я не мог понять тогда, я был слеп и не знал, что, умея видеть, можно и рядом найти те же неисчерпаемые россыпи.

Posted on Январь 26th, 2012 under Исторический очерк •  Print This Post • RSS 2.0 feed • You can skip to the end and leave a response. Pinging is currently not allowed